Образ ключа несомненно принадлежит к основным архетипам человеческого сознания и культуры. Он периодически обретает новую актуаль­ность, переходя от алхимической эмблематики к предметности голландских натюрмортов и от алогических композиций К. Малевича к «новой вещественности» последних десятилетий. В творчестве Олега Тимофеева ключ превращается в самодостаточный образ постконцептуальной истории, пропитанный полнотой всех своих смыслов и одновременно утверждающий свое «объективное» непосредственное бытие. Его фор­мы в инсталляциях художника теряют свою условность, транслируя свою магическую функциональность; они живут, утверждая универсальные образы своих возможностей - обнаружение закрытых, запертых пространств, настойчивое проникновение «внутрь».

Образ ключа несомненно принадлежит к основным архетипам человеческого сознания и культуры. Он периодически обретает новую актуаль­ность, переходя от алхимической эмблематики к предметности голландских натюрмортов и от алогических композиций К. Малевича к «новой вещественности» последних десятилетий. В творчестве Олега Тимофеева ключ превращается в самодостаточный образ постконцептуальной истории, пропитанный полнотой всех своих смыслов и одновременно утверждающий свое «объективное» непосредственное бытие. Его фор­мы в инсталляциях художника теряют свою условность, транслируя свою магическую функциональность; они живут, утверждая универсальные образы своих возможностей - обнаружение закрытых, запертых пространств, настойчивое проникновение «внутрь».

Творческая эволюция Тимофеева, его естественный исход из ностальгических зон свободной абстракции в энергетический мир объекта, пог зволяет говорить о феномене его оптики как об органичном процессе внутренней драматургии. Зрение художника, расфокусированное в ви­зуальности абстрактного, естественно трансформировалось в его новых технологиях в сосредоточенность «контурных» миров. Для Олега Ти­мофеева язык искусства объекта предстал как своеобразный «супрематизм в контуре», требующий особых медитативных состояний, тех дзе-новских коанов, где вещь обретает полноту своих очертаний, свою метафизическую самость и становится тождественной себе самой. «Ключ» в этих системах координат, ведущий непрерывный диалог с пространством «великого ничто» - плоскостью стены, живописным пространством или поверхностью металлической плоскости - преодолевает его энергию, возвращая в наш мир те формы творения, что абсолютно соедине­ны с человеком, с созданием первовещи. Фактически, в своих методах художник сгущает пространственные слои реальности, открывая в них лакуны, паузы, узловые точки, обнаруживая в их «тканях» возможности контактов, тоннелей в образах скважины, отверстия «под ключ». Имен­но в них возникают его «календарные», «цифровые» миры, пробегающие пространство холста как телевизионные строки, генерируя числа ме­сяца от 1 до 30. В следующей фазе своего художественного жеста Тимофеев обретает и сам инструментарий, собственно «ключ», позволяю­щий бытию разомкнуться, живописной или металлической плоскости раскрыться в своей многослойности, «выбрасывая» на поверхность вещь как феномен ready-made. Художник естественно пропускает промежуточные процессы между рождением объекта и эволюцией уплотнившей­ся реальности, соединяя, интегрируя чувство и логос в материализованный образ посредника, «go between», инструментом, существующим «между» миром эмпирической реальности и реальности творения. «Ключ» Олега Тимофеева - это тот самый ключ, где тактильность легко «от­крывает» слои массового сознания, он множится, мультиплицируется, формирует структуры, «семейства ключей», мерцающие между культур­ными имиджами и бытийными образами ключей от гостиничных номеров.

Транслируемый как объект, «ключ» Тимофеева всегда остается непреложно убедителен, где воля предмета, вещи абсолютно совпадает с твор­ческой волей человека, манифестируя инверсию знаменитой формулы Протагора «человек - мера всех вещей». Действительно, и вещь в сво­ей магической сущности становится мерой человека, их непрерывной связи и взаимопроникновения. Располагаясь на плоскости, она разру­шает ее двумерность, становясь ее своеобразным «прибавочным элементом», и вторгаясь в пространство человеческого обитания.

«Ключ» Тимофеева живет в отзвуках и резонансах своей вещественной сущности и в сущности своего имени, «рифмуясь» с «ключом веры» и «Кастальским ключом», «золотым ключиком» клонированного из дерева Буратино и ключами из русского фольклора, которыми владеет Вань­ка-ключник. Его акустические смыслы прозрачно-хрустальны, обнаруживая образы надежды, и печальны одновременно, завершаясь утратой; они тихо звенят, когда рука художника касается их, ожидая своего возвращения в мир пользы и не решаясь при этом покинуть мир своей ме­тафизической свободы и творческой воли человека. Их пластическая жизнь неотделима от радикальных традиций европейской культуры кон­ца XX столетия - от многоуровневых предметных инсталляций Армана и напряженных картин - объектов Гюнтера Юккера. «Рифмуясь» с ев­ропейской культурой, в то же время они отстаивают уникальность «русского взгляда», его теплоту и человеческие измерения, его связи с па­мятью «места», наполненные личными переживаниями художника.

«Ключевые» объекты Олега Тимофеева формируют своеобразный переход из живописной реальности в реальность преображенной веще­ственности, в ее трехмерные образы, не скрывая фундаментальности своего потенциала, своих универсальных трансформаций, где утрата чи­сто живописного всегда восполняется концептуальной многомерностью. Функционально потерянные, но вновь обретенные в творческих стра­тегиях художника, они живут в своей пограничной ситуации, в границах объекта, приглашая человека взглянуть на его личный мир со стороны. В своей интеллектуальной позиции они свидетельствуют о расслоенности нашего пространства и нашего сознания, о его анфиладности, где всегда в конце его топографии найдется комната Синей Бороды или шкаф Клайва Льюиса с ключами личного выбора, позволяющими про­должить наши испытания в топосах одной жизни,

Виталий Пацюков